Я вспомнил о ней в ресторане. Мы сидели с новым знакомым, он рассказывал о своих подопечных. «…Знаешь, какие они письма пишут? Мужчины так не пишут, у них все проще и скучней. А женщины… У них такие истории, мама дорогая…» Я с трудом мог представить, что моя бывшая соседка тоже может пылко писать, но возможности такой все же не исключил. Мало ли…

Я все понял про них довольно поздно, зато разом. Новое знание явилось, как нежданный гость – звяк, а вот и мы. Маша и Даша. «Вы прямо как сестры», – говорил я, не особенно раздумывая, насколько слова мои близки к истине.

Был день. От сквозняка по большому залу почты летали серые бланки – словно осень репетировали. Очередь была недлинная – всего-то четыре человека – но выглядела каменной. Люди стояли недвижимы – и седая неряшливая старуха у основания, и парень в зеленой куртке, и лысый мужик в черном пальто. Последним я томился.

Из всех жен Владимира Петровича я знаком с двумя – второй и третьей. Первую знаю только по фотографиям. Эта изящная смуглянка с короткой темной стрижкой была его первой, еще студенческой, любовью и матерью его первого ребенка. «Вовка-пароход делает деньги и детей», – поведала мне Инна, родная сестра Владимира Петровича.

И еще одна. И ведь давно уже не дева. Говорит: «Ну, какая оперетта? Скажи! Лучше бы я его не видела. Он испортил мою жизнь». Почему? Отвечает: «Испортил, и все». Упрямится. Хочет выглядеть злой, наглой, но вода-то течет. Похоже на стыдливый ручей в грязном февральском сугробе. Снег рыхлый, ноздреватый, но вода не знает еще куда ей бежать. Не знает, сочится понемногу.

«А ноги у нее, как бутылки», – говорила особа, которую я считал подругой Оли. Она ею, наверное, и была, но тогда, в свои семнадцать-двадцать, не знал еще, что дружбы бывают разные, а вот слово для них одно. Мало говорящее слово «дружба».

Он был слесарь, а она – герцогиня-вредина. «Я не ем такую колбасу, она жирная», – орала Светка, кудельками желтыми трясла, и за неимением другой колбасы ее отец покорно выковыривал из мясных пластиков кругляши жира, носом шишковатым клевал. Любовь, конечно. С первого взгляда.

Болтали о косметичках. Я сказал, что им по должности положено разбираться в демократии, потому что демократия – это подвижное равновесие, которое нужно все время выравнивать, и кому как не косметологу знать об опасности крайностей. «И слишком сухая кожа нехороша, и слишком жирная, – говорил я, – а идеальное ее увлажнение – это и есть искусство демократии».

Она была, конечно, прекрасна. Кричала: «Ты меня слышишь? Алло! Ты меня слышишь? Я не буду брать отпуск в октябре. Возьму в декабре четыре дня, ты меня слышишь? Алло!» – и так бесконечно, запросто перекрывая вагонный лязг. Я сидел напротив; смотрел, как мерцает за ее спиной живая темнота, считал остановки; боялся, что лопну.

Начальница моего друга – японка, и чем больше я на нее смотрю, тем отчетливее понимаю: будь я гетеросексуальным мужчиной, то отправился бы в какую-нибудь Осаку да вывез себе японскую подругу жизни.